Роман "Не в Тему". Глава 4 (отрывок)

[benzionparsen]

Глава 4

 

Государство Израиль, наши дни

 

Сочинителя угнетает молчание. Не рассчитывая заработать своим литературным трудом, ты взыскуешь хотя бы читательского внимания, не говоря уже — одобрения. Меня уже давно томило желание с кем-нибудь поделиться (мой шеф в одном из московских издательств говаривал: непубликуемого автора уподоблю недоеной корове!). И вот, о чудо — зверь бежал на ловца: в газете "Наш Израиль" мелькнуло объявление, что при отделе абсорбции муниципалитета нашего города работает литературная студия, где маститые русскоязычные авторы, звезды местного Союза Писателей и русскоязычной же журналистики, готовы поделиться секретами мастерства с начинающими прозаиками и поэтами.

В назначенный день я отыскал старый, турецких еще времен, одноэтажный каменный домик на глухой улочке. Знакомые всё лица: студией руководил сам Ефим Москович, редактор газеты, в которой я и прочел объявление. Он меня тоже узнал и был крайне любезен: чтение и обсуждение одного из моих рассказов было назначено прямо на следующее заседание. А пока я знакомился со своими новыми товарищами, коллегами по перу, которые представляли из себя, как выразился Ефим (отчество уважаемого редактора было утрачено по простоте израильских нравов, обращались к нему, как и ко всем остальным, по имени, сохранив, впрочем, русское "вы"), если не остриё, то древко русской литературы здесь, на библейских, как говорится, холмах.

Стыдно признаться, но память на новые имена у меня скверная, а на лица — еще хуже, поэтому сразу запомнить всех литераторов (а было десятка полтора), сидевших вдоль длинного стола в помещении ветеранского клуба, где обреталась студия, у меня не получилось. Как я понял, большинство присутствующих были такими же, как я, начинающими бумагомараками, и только два вальяжных джентльмена (один с длинными волосами и почему-то с лысиной, другой — с печально повисшими усами) были настоящими писателями — в том смысле, что служили они журналистами и выпустили уже по несколько сборников: один рассказов, другой — стихов. Еще была дама-поэтесса, поющая свои вирши под гитару (в тот вечер, к счастью, гитары при ней не было), про нее шепнули, что она работает инженером в муниципалитете, на постоянной ставке — последнее вызвало у слушателей покачивание головами и цоканье языками: постоянная ставка — предел мечтаний, теплое место госслужащего, гарантированный доход до самой пенсии…

В дальнейшем, посещая студию раз в две недели, я познакомился поближе с ее обитателями. Это были разные люди: кто-то из них писал действительно интересные тексты, но при этом производил странное впечатление, другие, как по мне, были откровенными графоманами, а вот во внелитературном общении выглядели совершенно нормативными людьми. Почти все были изрядно начитаны, с легкостью рассуждали о Набокове и даже Алданове — вообще, на заседаниях студии царила хорошая атмосфера московской интеллигентской кухни (тем более что вечер всегда заканчивался либо столом вскладчину, на котором, среди прочего, неизменно появлялась бутылочка-другая, либо  же коллективным походом в ресторанчик неподалеку, где поздним душным вечером пиво прекрасно шло под соленые соевые стручки). Но было нечто, что объединяло  моих товарищей по перу, что-то общее для всех, даже для признанных наших мэтров — Ефима, Саши Елина (длинноволосого лысого) и Лени Фердмана (который с усами). Это "что-то" я бы назвал неустроенностью, какой-то жизненной потерянностью. Естественно, все мы, эмигранты первого поколения, были, по объективным причинам, небогаты, с пониженным социальным статусом (ну кто из нас не был в прошлой жизни  — ого-го! Важным человеком, большим начальником! Ну а сейчас, конечно, приходится вот… на уборке…). Но у людей искусства эта неустроенность носила какой-то глобальный характер. Конечно, в первую очередь они страдали от скудости существования, но более всего — от понимания бессмысленности своего занятия литературой. Отчасти оказались правы те, кто, провожая нас в эмиграцию, кликушествовал: вы потеряете язык, потеряете читателя! Так и случилось. Даже собственные дети моих товарищей, продолжавших упорно говорить дома на русском, стремительно уходили в ивритскую среду, и было ясно, что, повзрослев, они просто не смогут прочесть то, что написал в свое время папа. Что уж говорить о "широком круге читателей" — его попросту не было. Вроде бы рядом, а на самом деле — в дальнем далеке, плыл огромный круизный лайнер израильской литературы на иврите, там кипели свои страсти, работали издательства, критики разражались статьями, кто-то получал премии, приобретал мировое имя, оказывался в центре некоего околополитического скандала из-за своей общественной позиции… Наша же русскоязычная лодочка болталась на волнах где-то в стороне, проходила по разделу "развлечения понаехавших", министерство абсорбции считало хорошим тоном подкинуть малую копеечку для организации какого-нибудь клуба или даже издания поэтического сборника, но на этом все и заканчивалось. Далекая же метрополия жила своей жизнью, там хватало своих "русскоязычных" авторов с нерусскими фамилиями, там издавались свои толстые журналы и  вручались свои премии… Под "эмигрантской" литературой там понимали поколение Набокова, Бунина, Замятина, но никак не нас, эмигрантов последней волны, не нашедшей еще своих историографов. Было одно-два имени, кому удалось, застолбив участок там, продолжать окучивать его уже отсюда, но это были примеры персональных удач, не делавших погоды для остальных. А моим товарищам хотелось в первую голову даже и не гонораров, не премий, не положительной критики в центральной прессе (хотя кто б отказался!) — им хотелось быть богемой. И они старались соответствовать этому образу: придумывали громкие названия своим объединениям (наша студия, к примеру, именовалась "Арфа Царя Давида"), бравировали своими неудавшимися карьерами (Художник должен быть беден! Избыток тепла всегда мешает изобилию дней! —подобрать подходящую цитату можно было без труда), много пили (тут никаких цитат не требовалось, все было ясно без слов), напропалую развратничали (я творческий человек, мне нужен импульс!). Но увы, богемой мои бедные товарищи не были. Они были скромными эмигрантами, безуспешно пытающимися почесать собственное эго, вот кем  они были.

 Саша Елин, оказавшийся прекрасным рассказчиком (что неудивительно — в газете он отвечал за фельетоны), частенько развлекал нас историями из прошлого и настоящего русскоязычной литературной тусовки нашей новой Родины: "…а он такой смешной чудак оказался: написал, вообразите себе, целый роман — "Внучки Фошкина". Ну, тут как бы юмор уже в названии: на иврите-то фамилию Пушкин именно так чаще всего и прочитывают… И в романе этом изобразил всю компанию нашу,  все наши развлечения, особенно на девчонках отыгрался: описал, как самопровозглашенные литераторы, отцы эмигрантских семейств, тискали по углам худосочных поэтесс, а те потом, после заседания литклуба, прямо там же, на стоянке, и отсасывали им в старых "Субару" да "Мицубиши"; как, навоображав о себе сорок бочек арестантов, влипали в разные дурно пахнущие истории — одному гению даже пришлось в срочном порядке эвакуироваться обратно на доисторическую Родину, так как обвинили его, ни много ни мало, в приступе педофилии — а вот нечего к разведенкам с детьми подкатывать! А что ж вы хотите — дети, чаще всего, в новом папе ни хрена не заинтересованы! А они, детки, нынче образованные, права свои да обязанности чужие знают туго: одна жалоба — и все, покатилось колесо по косточкам… Описал также, как издавали свои книжонки говенненькие, за счет скудных пособий эмигрантских да зарплат минимальных, как потом совали всем, и едва знакомым тоже, экземпляры (да еще в надежде, что надписать попросят — ах, нет, не просили, и потом уж сами, без всякой просьбы, надписывали: дорогому имярек, мол, от автора!). Даже словечко придумали: "распродарить тираж", вот ведь как! В глубине души-то, изнеженной да израненной, все-таки продать мечталось! Заработать любимым трудом хотелось! Так вот, живописал он все это с юморком, с иронией, даже и без особой злобы, надо сказать, по-доброму так, но все ж никого не пощадил и по своей персоне тоже прошелся, вывел сам себя под узнаваемым псевдонимом: такой, знаете ли, сорокалетний лысеющий мальчик, до сих пор живущий с "аидыше мамэ"[1]… Думал: что ж, понравится всем, посмеемся вместе. Ан нет. Обиделись люто, причем все. Один, самый знаменитый, что наездами в клубе бывал, потому как жил на две страны — ну, который с самим Шендеровичем на ТВ мелькал в свое время — так вот, этот знаменитый нашему герою и вовсе пощечину залепил, как в старые времена: дескать, ты супругу мою, голубку белую, в романе своем паршивом вывел ханаанскою блудницею, и она через это зело в печали пребывает… В общем, выгнали его из клуба, и взнос не вернули, даром что в начале месяца все это случилось… Ну, клуб-то он себе другой нашел — тот, что при журнале "Дворики Флорентина" тусовался, в коем журнале роман его и напечатали, кстати. Такая же тусовка, в сущности, но фитиль коллегам по цеху вставить всегда приятно — вот его и приняли, и обогрели. Так что сам он в порядке, и роман опубликован. А вот взноса пропавшего — до слез жалко…"

 Да что сашины рассказы – я и сам, только начав вращаться в этих кругах, тут же стал встречать презанятнейших типов. Например, запомнился мне некий юноша (действительно, молодой человек призывного возраста, в армию по какой-то причине не призванный), чье имя я специально записал на память, потому что совершенно спокойно и, главное, серьезно, этот юноша говорил: он планирует написать философский, интеллектуальный роман, который перевернет не только русскую, но и всю современную литературу. Он прекрасно понимает всю сложность и огромность задачи, стоящей перед ним, и подходит к ее решению весьма серьезно и трезво: он не собирается ни учиться, ни работать, а будет в ближайшие несколько лет только и делать, что собирать материал и писать роман. У него есть некоторые сбережения, да и родители обещали помочь, запросы у него скромные, так что имеются все возможности полностью посвятить себя творчеству. Разумеется, он ни намеком не выдал свой гениальный замысел: еще чего, дорогие коллеги, колея эта только моя! И в глазах многих из тех, кто слушал откровения юноши, читал я, спрятанную за скепсисом и усмешками — зависть. Еще бы: каждый из нас хотел бы просиживать целые дни за письменным столом да в тиши библиотек, не тратя драгоценные силы на унизительное зарабатывание куска хлеба! Кто бы в таких условиях не потряс мир гениальными строками?!. Увы нам, увы  — по утрам почти всех ждала работа совсем иного рода, нежели литературное творчество…

Прозу мою студия приняла благосклонно, хотя  и не без замечаний, большая часть из которых оказалась довольно справедливыми, и это помогло мне значительно улучшить свои тексты. Более того, один из рассказов был взят в альманах, выходивший буквально через несколько месяцев — событие нечастое и потому волнительное. Правда, сообщив мне радостную новость, Ефим помялся и спросил — а не мог ли я внести незначительное изменение в текст… собственно, сущий пустяк… было бы хорошо, если бы главный герой стал евреем… Главного героя моего рассказа звали Виктор Поляков, действие происходило в 80-х годах в среде советских инженеров, любителей альпинизма и бардовской песни, и национальность персонажей — ни еврейская, ни какая-либо другая, совершенно не имела для сюжета никакого значения, о чем я Ефиму и сказал. Тот замахал руками:

— Конечно, дорогой, конечно, я и не прошу коверкать замысел! В том-то и дело, что вам все равно — Поляков он или… Миркин, допустим. Лев, к примеру, Миркин — и сразу все ясно.

— Что именно ясно? — я уже злился, но продолжал делать вид, что просто туплю.

— Видите ли, Борис, — Ефим устало потер переносицу, — Вы здесь все-таки относительно недавно… Поймите, мы живем в еврейском государстве, нравится вам это или нет. Есть определенные правила, их нужно соблюдать… то есть, скажем так, желательно соблюдать. Разумеется, наша страна демократическая, никто не будет указывать художнику, как ему творить… но я вам скажу по секрету: если вы будете писать не о евреях Израиля или евреях рассеяния, а… ну не знаю… просто так, о ком-то… вообще, понимаете? Вами просто не будут интересоваться. Ни публикаций, ни премий — ничего не будет. Поверьте, я  знаю, о чем говорю, — Ефим вздохнул.

— Вы знаете, Ефим, а у меня для вас есть кое-что, — я решил воспользоваться случаем, — как раз хотел попросить вас посмотреть… я пишу роман, уже практически закончил. И тема, поверьте, самая что ни на есть еврейская.

— О, вот это интересно! — оживился Ефим, — Не страшно прямо с крупной формы начинать? Несите, несите хотя бы часть — знаете, как древние говорили: чтобы понять, что в бочке выдержанное вино, а не, извините, моча какая-нибудь, совсем необязательно выпивать ее всю целиком, достаточно одного глотка…

Отстояв, таким образом, свое право на персонажа-нееврея, я заручился согласием Ефима прочесть роман, который к тому времени, действительно, был уже практически готов, оставалось только навести окончательный лоск и выловить мелкие ошибки. По ограниченности средств компьютером я не располагал, писал по старинке, на бумаге, но не рукопись же отдавать на прочтение! Я отыскал по объявлению студента, подрабатывающего печатанием, и в обмен на некоторую сумму стал обладателем двух экземпляров своего романа, который в напечатанном виде выглядел уже как настоящий, будто бы изданный, увидевший свет. Держать в руках увесистую стопку листов с четкими ровными строчками было весьма приятно, и я любовался ею ровно до того момента, пока о моей растрате не стало известно Юле.

Так бывает в семейной жизни: вроде только-только устаканится все, придет в какое-то равновесие, и ты прямо распрямляешься, перестаешь бояться кустов и дуть на воду, радоваться жизни начинаешь, но вдруг налетает торнадо, смерч, пыльная буря из Аравийской пустыни — и вот все уже сметено со стола, и пытаешься ты поймать свои жалкие листочки, но унесено все, перепутано… В последнее время затишье было на моем семейном фронте: Юленька с головой ушла в работу, приходила поздно, порой отправлялась в офис и по пятницам — аврал, дедлайн, ничего не поделаешь… То и дело их дружный коллектив устраивал себе "день кайфа" — как правило, судя по восхищенным рассказам жены, это были походы в дорогие рестораны. Я заметил, что она стала наряднее одеваться, особенно на эти коллективные выходы, и даже гордился своей преуспевающей супругой — хотя бы у нее все было в порядке. Отношения у нас были ровные, хотя и не без странностей — вместе мы уже не спали, жена жаловалась, что я прихожу с работы поздно и мешаю ей, поэтому как-то постепенно я переселился на старый диван в гостиной. Но оплата перепечатки романа взорвала хрупкое равновесие.

— Ты что себе позволяешь? — вопила Юленька, раскрасневшись, будто во время секса, — Разбрасываешь деньги на всякую фигню! Сначала зарабатывать научись, а то как тратить — это мы первые, а как счета оплачивать — то это все на мне… Знаешь, Орлов, — она вдруг сбавила тон и даже присела, будто утомилась — Надоело мне это все. Развестись нам надо, и побыстрее. Ты посмотри на себя, во что ты превратился — брюхо отрастил, лысеешь вон… А я хочу нормальной жизни, как у всех: в собственной квартире, с машиной… и ребенка мне еще не поздно родить!

— Прости… а ребенка-то — от кого?

— Да уж не от тебя! —  фыркнула Юленька и встала, — Короче, давай, Орлов, думай, как ты будешь новую жизнь начинать. Я хоть сейчас готова.

— А мне не нужна новая жизнь, — сказал я, глядя на потрескавшиеся плитки нашего пола, — меня и старая устраивает.

— Ну, смотри. Как бы пожалеть потом не пришлось! —  и Юленька вышла из кухни.

Я поставил на газ чайник, заварил кофе, сидел и пил механически, не чувствуя вкуса. Что ж, насчет брюха и лысины спорить было сложно: несмотря на физическую работу, за последние годы я совершенно потерял форму и выглядел, по-видимому, безобразно. Но с какой ненавистью она все это говорила, с каким презрением! Почему, за что? Из-за этой потраченной суммы, или… Может, на самом деле никогда ничего и не было? Или все же было, а это я просто не заметил, как со временем любовь и дружба превратились в отвращение? С какой легкостью она говорит о разводе — видимо, все уже обдумала и решила для себя. А я-то уже и попривык к нашему неказистому, но все же совместному житью-бытью: мало ли у кого какие отношения и кто с кем спит или не спит, ведь всякое в семейной жизни случается… Сам-то я уже давно  решил, что не буду ничего менять, что согласен состариться вместе с этой женщиной — а она не желала стариться, нет… У нее были планы на будущее, но меня в этих планах не было.

 

---

[1] аидыше мамэ  - еврейская мама (идиш)